Духовой оркестр старательно выводит полную весеннего настроения, цветущей жизненной силы мелодию. Звучит «Киевский вальс», и пыльную сентябрьскую улицу заливает майская свежесть ожившей природы, торжествующий оптимизм молодости. Той молодости, которая еще не заглядывает в далекую перспективу своего бытия, для которой эта перспектива еще совершенно неощутима в настоящем, но откуда эта музыка? Что это, концерт под открытым небом? Репетиция?
Ни то, ни другое… Из-за угла выворачивает похоронная процессия.
Я помню, какое ужасающе-угнетающее впечатление производили на меня в детстве надрывный стон, рыдания похоронного марша. А сегодня покойников сопровождает популярная музыка эстрады, причем иногда просто веселая.
Значит, с поры моего детства в эстетическом оформлении смерти произошли заметные изменения. И произошли они в результате перемен в нравственности, и далее — в самой жизни. Жизнь стала другая — поэтому и смерть представляется по-другому.
Эта жизнь, вернее, одна из ее сторон уже многократно описана, проанализирована. Есть такой опыт и совсем недавний [1], и достаточно отдаленный [2,3], и совсем уж из XIX в.: «Они не принадлежат ни к какой другой эпохе, не сочувствуя и не понимая более ни одной из отживших культур. Христианство… ничего не говорит их сердцу». Нет в них и «того культа плоти, того самоуслаждения человека своей красотой, которым жила древность» и которое возродилось в эпоху Ренессанса. «Почему не Вергилий, не Тацит и даже не какая-нибудь из новых хороших книг влечет их, но плохой газетный листок и самая обыкновенная страница журнала?» [4. С. 10-11]
Их влекут бесконечные забавы. Забавы, поставляемые не только современным художеством, но и забавы в других сферах жизни. Трудно было разглядеть хоть какую-то существенную разницу в политических позициях кандидатов в президенты США на двух последних выборах. Между чем и чем выбирать? Выбирали между двумя политическими увеселениями.
Шоу-выборы в Америке, шоу-«революции» в Грузии и на Украине, шоу-жизнь на Западе и в России.
Блестки арт-мишуры, рекламная назойливость, беспрерывная чреда удовольствий, балаганы хохмачества — все это одновременно и культ, и убранство потешной толпы.
Впрочем, культ здесь присутствует и без убранства, в своей потешно-похотливой блажи — в порнографии. Порнография - не только то, что предназначено для разжигания страсти. Такая ее функция неизбежно необходима, как, скажем, функция вкусовых приправ. Но порнография — это еще и навязчивая информационность. К чему в салоне общественного транспорта песня-порнография, транслируемая коммерческим радио? Ведь здесь пассажиры, а не половые совокупители. И пришли они не на дискотеку.
Информационность — это информированность о чем попало. Лишь бы информация воспринималась налегке, без напряжения ума, без нравственного выбора, в щекотливой приятности острого зрелища. Обо всем надо узнать. Знать же совсем не обязательно. Знание дается в труде, узнавание избирательно. Оно избирает то, что ие требует усилий, что создает хотя бы смутную узнаваемость. Этот крен информационной цивилизации позволил соскользнуть во второй половине XX в. в объятия шоу-жизни огромным массам людей. Хотя, конечно, история скольжения началась задолго до компьютера и CMC-сообщений, ее лишь усилила крутизна нынешней информационности, которая сама по себе — одна из главных составляющих прогресса общественного бытия. Прогресс этот не дан непорочным зачатием и потому сокрушим может быть в наших нравственных обличениях и воздыханиях лишь святоотеческим преданием. Однако стоит ли доказывать, что мир нашей жизни слишком удалился от заветов Святых-Отцов, чтобы воспринимать их без снисходительного сочувствия или беспомощного разочарования.
Информация обеспечивает прогресс и создает через этот прогресс вполне самостоятельное социальное качество современной жизни: информационность. Информационность в главном своем оправдании ссылается на потребность в объективности. Но объективность при всяком углубленном рассмотрении жизненной ситуации или ситуации научного познания теряет классическую определенность, создает расплывчатость знания. Поэтому «первым собственно философским актом должно быть возвращение к жизненному миру, находящемуся по сю сторону объективного» [5. С. 90]. Объективный мир не может выступать только «логическим оформлением» в наших усилиях раскрыть секреты нашего восприятия информации, несущей смысловое содержание. И потому мир не может быть лишь объективным. «Именно мое «Я» предписывает моему мышлению подхватить движение Cogito… необходимо, следовательно, чтобы моя мысль предшествовала в Cogito самой себе, чтобы она уже имела то, что ищет» [5. С. 471].
