Психоанализ в психологии: психология, объяснения почерка

Объяснения почерка

Графологии не повезло. Правда, то же самое можно сказать и вообще о восприятии почерка в культуре: оно, конечно, куда разнообразнее, богаче, сложнее, плодотворнее, древнее, наконец, чем приписывание ему психологических значений.

Что же до „графологии“ как таковой… Это слово неспроста хочется взять в кавычки: оно тянет за собой слишком много побочных смыслов.

Само слово „графология“ (возникшее в Европе в XIX веке) охватывает очень разнородную область явлений. Хотелось бы, конечно, предложить другое, которое наводило бы на более корректный подход к предмету: скажем, психологическая интерпретация почерков. Но дело в том, что „графология“ — именно в совокупности всех смыслов, включая и побочные, и даже обидные, — уже определённая культурная реальность. Все её смыслы возникли не без оснований, и с этим придётся считаться.

Конечно, графологии повезло в отечественной культуре куда меньше, чем, скажем, алхимии (которая удостоилась осмысления „как феномен средневековой культуры“). Зато гораздо больше, чем, например, астрологии: интерпретация почерков всё-таки не стала предметом повальной моды — это избавило её от вульгаризаций, а нас — от труда счищать смысловую накипь, которая от них могла бы образоваться. О ней можно хотя бы говорить более-менее спокойно и беспристрастно — а говорить есть о чём.

Почерк улавливает такие смыслы, средств для выявления которых в европейской культуре довольно немного. В основном все эти смыслы — как и неизбежно сопровождающие их чувства — мы, европейцы, видим „боковым“ зрением. Другого не позволяет исторически сложившаяся „оптика“.

Но и то, что доставляет нам „боковое“ зрение, входит в общую картину переживаемой реальности. Может быть, даже очень действенным компонентом.

Есть множество свидетельств тому, что это было замечено издавна. Их можно найти в художественной литературе — которая, несомненно, отражает в большей степени обыденное сознание (пусть в выпуклом, обострённом, даже преображённом виде), чем научные достижения. Так, у Гёте в „Избирательном средстве“, когда Оттилия переписывает бумаги Эдуарда, её почерк из любви уподобляется его почерку. За этим, конечно, стоит представление о почерке как о средстве вчувствования в человека. Есть масса свидетельств связывания манеры писать с личными качествами человека или с его социальным статусом. Сухово-Кобылин в „Свадьбе Кречинского“ говорит о „хамском“ почерке купца Щебиева; у Лескова упоминается „нещегольской“ почерк, каким будто бы „пишут на Руси неграмотные самоучки“; Тургенев в „Дыме“ называет „решительным“ почерк Ирины; он же описывает почерк Фета как „поэтически-безалаберный и кидающийся с пятого этажа“. Этому, безусловно, соответствует некоторое чувство человека через его графические движения, в котором, как и во всяком подобном чувстве, сам воспринимающий человек отражается ничуть не меньше — а то и больше, — чем тот, кого он воспринимает. Только объяснить себе такое чувство, указать на конкретные его источники в почерке человек может не всегда, да не всегда и старается.

В конце концов, нельзя ли предположить, что „графологи“ (как входящие в традицию, так и живущие вне её) — это те, у кого — в силу чего бы то ни было — хорошо развито это „боковое“ зрение?…

Почерк как таковой старше культурно значимого внимания к нему. Индивидуально-характерные движения существовали, по всей видимости, всегда, но возможности для достаточно полного их выражения в почерке в Европе сложились только к концу средневековья, когда с ростом грамотности и числа пишущих стало развиваться письмо бытовое, свободное от стилистических заданий. Монастыри перестали быть главными центрами выработки письма, и оно утратило ритуальный характер, сакральную значимость. Письменное дело стало переходить в руки наёмных переписчиков (например, студентов, которые этим зарабатывали), писавших достаточно вольно. Индивидуальность, таким образом, получила больше свободы для выражения в рукописной графике. В России появление возможностей вполне индивидуального почерка палеографы связывают с утверждением скорописи и относят к XVII веку. Первые же свидетельства внимания к почерку как к выражению личности, первые попытки предполагать связи между человеком и его манерой писать относятся к началу XVII века. Первая из известных книг на эту тему, принадлежащая итальянцу Камило Бальдо, была издана в 1622 году.

О русских графологах известно, начиная с конца прошлого века. По сути дела, все они занимались приспособлением к русским почеркам западного опыта. Едва ли не все толкования признаков, которые они предлагают, мы найдём и в западных руководствах; сам тип описания и оценки признаков почерка взят из западной (причём по преимуществу французской) традиции. Поэтому о русских графологах трудно говорить как о самостоятельной форме мысли и опыта.

« Психоанализ. Возвращение к стволу | Влечение к новизне »

Психоанализ в психологии

Какой у тебя почерк?. Для того, чтобы узнать характер человека, необходимо провести анализ текста, написанного им от руки, желательно ...

Свастика в исламе. Свастика нередко встречается в исламских каллиграфических надписях, причём указания на сакральный характер каллиграфии содержатся в ...